УКАЗАТЕЛЬ СЮЖЕТОВ И МОТИВОВ УСТНОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ В ДРЕВНЕЙШИХ ПАМЯТНИКАХ СЛАВЯНОЯЗЫЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

 

© С.В. Алексеев, О.А. Плотникова, 2018

 

Нами предпринято исследование, посвященное отражению устной историко-эпической традиции в древнейших памятниках славяноязычной литературы. В качестве объекта исследования мы избрали ограниченный по языку и во времени корпус памятников. Во-первых, это литературные памятники наиболее раннего периода существования славянской книжности — IX–XII вв. Во-вторых, это именно памятники славяноязычных литератур — старославянской, церковнославянской, древнерусской (в том числе сохранившиеся в переводах на другие языки). Такое ограничение, как представляется, позволит четче представить наиболее продуктивный этап восприятия устной традиции в славянской книжности.

В качестве условной верхней хронологической границы для Руси избран 1132 г., для Чехии — 1096 (год прекращения здесь кирилло-мефодиевской традиции). Для Болгарии верхняя граница более размыта, ввиду сложностей с датировкой практически всех местных сочинений эпохи византийского владычества (1018–1185 гг.). Привлечены сербские житийно-исторические памятники начала XIII в., вследствие более позднего развития сербской литературы.

В рамках исследования создан настоящий указатель сюжетов и мотивов, восходящих к устной традиции, в древнейших памятниках древнерусской и южнославянской литературы. В указатель включены повторяющиеся сюжеты и сюжетообразуюшие мотивы повествований о ранней истории, сгруппированные по тематическому принципу. Публикация указателя, на наш взгляд, предоставляет в распоряжение исследователей полезный для дальнейших научных разработок массив данных.

Составление фольклорных указателей — давняя научная традиция. Исследовательский опыт включает такие классические образцы, как указатель международных сказочных сюжетов (типов) Аарне — Томпсона — Утера (Uther, 2004), указатель сюжетов восточнославянских сказок (Сравнительный указатель, 1979). С середины XX века в практике фольклорной классификации наметился тренд к выделению в первую очередь не типов (сюжетов), воплощенных в целых произведениях, а сюжетообразующих мотивов. Последние определяются как структурные элементы, которые встречаются в различных произведениях, могут быть тождественны типу или входить в него. Обращение к мотивам позволило шире охватить разножанровые памятники, оказалось продуктивно для исследований в области сравнительной фольклористики и сравнительной мифологии. Позволяя провести более «глубинную» реконструкцию генезиса тех или иных произведений, классификация по мотивам полезна и для междисциплинарных историко-филологических работ. Классическим является указатель мотивов мирового фольклора С. Томпсона (Thompson, 1966). Принципиально новый, охватывающий более широкий материал и регулярно обновляемый, указатель мотивов мирового фольклора создал Ю.Е. Березкин (Березкин, Дувакин: Эл. ресурс). Мотив определяется им шире, чем у Томпсона, включая и большинство типов системы Аарне. Такой подход представляется оправданным. Он позволяет четче отделить сюжетообразующие единицы-мотивы от сюжета зафиксированного произведения.

Ряд указателей сюжетов и мотивов славянского в целом и восточнославянского эпоса составлен Ю.И. Смирновым (Смирнов, 1974: 50–77, 113–143; Смирнов, 1988; Смирнов, 2010). Имеются опыты составления указателей сюжетов и мотивов восточнославянской несказочной прозы, иногда приуроченные к локальным фольклорным традициям: преданий (Соколова, 1970: 275–287; Криничная, 1991: 278–294), мифологических рассказов (Померанцева, 1975: 167–191; Зиновьев, 1985; Народная демонология, 2010–2016). В связи с изучением славянской мифологии следует назвать также указатели сюжетов и мотивов славянских заговоров (Кляус, 1997; Агапкина, Топорков, 2014).

Помимо того, что названные указатели сюжетов и мотивов являются ценнейшим научным опытом, для целей нашего исследования они могут использоваться и напрямую. Выявленные и учтенные в них фольклорные (мифологические, эпические, сказочные) сюжеты и мотивы воспроизводятся в письменных памятниках, и, конечно, нами учитывались. В ряде случаев мы используем и названия сюжетов и мотивов, сформулированные в прежних указателях, с прямыми отсылками к ним.

Перечень отобранных для анализа памятников (Алексеев, 2017) изначально включал все памятники славяноязычной повествовательной литературы, анализируемые в ходе исследования. Рабочий список не подразумевал наличия искомых элементов в каждом включенном памятнике. Принцип включения был следующим: все повествовательные памятники соответствующей датировки, кроме носящих более церковно-риторический характер («Слово о письменах» Храбра, «На ересь Богумила» Козьмы Пресвитера, «Слово о Законе и Благодати» Илариона), являющихся переложением иноязычных текстов (проповеди из «Сборника Клоца», Шестоднев Иоанна Экзарха, богословские сочинения Климента Охридского), повествований об иностранных событиях («Историкии» Константина Пресвитера, русские тексты о св. Николае Мирликийском), автобиографической прозы («Поучение» Владимира Мономаха, «Хожение» Даниила). Не был включен «Именник болгарских князей» — как перевод с греческого и памятник тюрко-болгарской, а не славянской традиции. В списке памятников, предваряющем указатель, произведения расположены по хронологии создания, точно недатируемые — по жанровой принадлежности (исторические и агиографические сочинения, затем в болгарской части историко-апокалиптические, затем поучения и апокрифы на библейские сюжеты).

В процессе исследования перечень претерпел ряд изменений. Выявилось, в частности, следующее. Большинство оставленных в нем ввиду отсутствия прямых иноязычных прообразов или наличия славянских интерполяций переводных апокрифов восходящих к устной традиции сюжетов и мотивов не содержат. Исключения представляют славянские интерполяции и интерпретации греческих текстов в болгарских «Видении Даниила», «Откровении Мефодия Патарского» и «Прении Христа с дьяволом». Они и оставлены в перечне. С другой стороны, первоначальный перечень пополнен некоторыми переводными памятниками («Хождение Богородицы по мукам», «Беседа трех святителей», «Хроника» Иоанна Малалы), а также рядом ранее не включенных поучений против язычества. Сделано это было, в первую очередь, для решения побочной, но важной задачи — создания максимально полной картины отражения в литературе мифологических представлений («нулевая» часть указателя).

Следует отметить, что датировка многих апокрифических и учительных текстов неясна — нередко их можно датировать лишь диапазоном до конца XII в. Особый случай представляет «Беседа трех святителей» (и близкие к ней сюжетно древнерусские и болгарские, типа «Разумник», памятники). Текстуальная история этого комплекса текстов, в том числе в сопоставлении с греческими и/или латинскими прообразами, на современном уровне остается неразработанной. Многие из них остаются неопубликованными, версии — недатированными или датированными с существенным разбросом. Как следствие, их анализ требует специального исследования, выходящего по задачам за рамки настоящего. Поэтому на данном этапе в указатель включены только единичные мотивы из двух разных редакций, относящиеся к сфере «высшей мифологии».

Заметим, что мы в основном старались выделить именно славянские интерполяции в переводные тексты. Однако там, где речь шла о достаточно глубокой обработке иноязычного источника (как в «Видении Даниила») или о полноценном слиянии воспринятых через перевод и оригинальных мотивов, «отсев» становился нецелесообразен. Последний случай мы имеем в оригинальных славянских апокрифах «Толкование Даниила» и «Сказание Исаии». В них апокрифические пророчества греческого происхождения о «последнем царе» неразрывно соединены — причем необязательно исключительно «письменным» путем — с эпическим сказанием о болгарском повстанческом царе Петре Деляне. Все мотивы соответствующего сюжета, независимо от вероятного происхождения, нами учтены.

Что касается проанализированных памятников оригинальной славянской повествовательной литературы, то здесь проведенный анализ вполне оправдал исследовательские ожидания. Сюжеты и мотивы, соответствующие теме указателя, были выявлены практически во всех отобранных памятниках, включая весьма краткие и повествующие исключительно о современных авторам событиях.

Принципы построения указателя следующие. На первом этапе исследования в рамках изучаемых памятников выделены сюжетные блоки информации, имеющей с высокой долей вероятности устное происхождение. После выделения сюжетов повествовательной литературы, связанных или предположительно связанных с устной традицией, они каталогизированы. Далее и внутри выявленных сюжетов, и в текстах исследуемых памятников, вычленены устойчивые фольклорные мотивы. Их каталогизация позволила провести группировку корпуса сюжетов по принципу родства и типологической близости.

В качестве «нулевой» части указателя в отдельную группу выделяются мифологические мотивы (космогонические, явные языческие теогонические). В ранней славянской литературе они крайне редки. Сюжеты и мотивы из этой части, строго говоря, принадлежат мифу и мифологическому рассказу, отчасти же мифоритуальной практике, а не историко-эпической традиции. Однако их присутствие в нашем указателе вполне оправданно, поскольку отражает уровень знакомства создателей древнейших памятников славянской литературы с архаическим устным творчеством. Помимо этого, в дохристианском обществе миф, конечно, считался естественной составной частью достоверного знания о прошлом, прологом к любой исторической традиции. Фольклорно-христианская легенда же сохраняла эту функцию и позднее. Потому в эту часть указателя вошли и сюжеты дуалистической космогонии, — дошедшие в основном в апокрифической интерпретации, но присутствующие веками и в устной традиции. Они могут толковаться как результат взаимодействия фольклорного сознания с еретической книжностью и проповедью. Но можно их интерпретировать и как более древнее евразийское наследие, фиксируемое, в первую очередь, у многих народов уральской и алтайской языковых семей. Что касается демонологических мотивов, то они как на древнейшем, так и на позднейших наблюдаемых этапах развития славянской устной традиции естественным образом в нее вплетаются. В летописях и житиях они отмечены как часть рассказов о реальных событиях своего или недавнего времени — в точном соответствии с практикой современных фольклорных быличек.

Первую часть основного указателя составил перечень историко-эпических сюжетов, сохранившихся в рамках произведений славяноязычной повествовательной литературы средневековья. Предпочтительной является группировка сюжетов по этническим традициям. Определяющими при внесении сюжетов в указатель являются следующие критерии: наличие мотивов, включенных во вторую часть указателя; наличие языковых и стилистических элементов фольклорного происхождения; явная непринадлежность к сюжетам литературно-исторического происхождения. При наличии исторической основы, недвусмысленно известной по синхронным источникам, таковая указывается с отсылкой к ним. Не включаются сюжеты, заведомо относящиеся к разряду устных рассказов о современных событиях (но фольклорные мотивы из них могут включаться во вторую часть). Включаются религиозно-легендарные сюжеты, относительно которых есть вероятность их раннего освоения в устной традиции и вторичного перехода в литературу. Статья о каждом сюжете состоит из его условного названия, отсылок к источникам, в которых он содержится, перечня вариаций и компонентов в разных источниках, если таковые четко выделяются, и перечня мотивов из второй части, являющихся компонентами сюжета.

Для материала первой части общеславянских сюжетов, за единственным исключением (повествования о приходе болгар) не выявлено. Можно с некоторой долей условности добавить еще сведения о нашествии угров, которые в русской традиции в своей «балканской» части могут быть восприняты из болгарского источника. В целом же даже рассказы об одних и тех же событиях (болгарские и русские о войне 968–969 гг., болгарские и сербские о войнах царя Самуила) не имеют никаких общих черт, кроме неизбежных. Может быть три возможных, не противоречащих друг другу объяснения. Во-первых, большая часть действительно общеславянской устной традиции (кроме чисто мифологической) ко времени первых записей могла просто утратить актуальность за давностью времени и выйти из обихода. Во-вторых, уровень межславянских фольклорных заимствований в раннее средневековье, очевидно, оказался достаточно ограничен в сравнении с германским или кельтским. Последний тезис важен для понимания действительно древней природы тех общих мотивов, которые составили материал второй части. В-третьих, христианские авторы древней славянской литературы могли не испытывать интереса к старейшим сюжетам, наиболее, должно быть, наполненным мифологической фантастикой и языческой архаикой. Их «фильтрация» была бы естественной частью той рационализирующей работы по интерпретации древней традиции, которая заметна, например, в русских летописях.

Вторую часть составит аналитический каталог мотивов. Как можно видеть, здесь уже присутствует значительное число общеславянских (и универсальных) мотивов, которые служат слагаемыми для историко-эпических сюжетов первой части. Мотивы разбиты на тематические группы-разделы, выделяемые по аналогии с имеющимися фольклорными указателями. При каждом мотиве указаны произведения, в которых он встречается. Дается описание всех вариантов интерпретации каждого мотива, что обеспечивает и раскрывает связь с первой частью. Те варианты, которые дают неполное соответствие мотиву, заключаются в фигурные скобки. При необходимости указываются наиболее явные параллели для мотива из латиноязычной славянской литературы, а в случаях предполагаемого устного заимствования — и из иных средневековых литератур.

Каждому сюжету и мотиву посвящается отдельная «карточка», открывающаяся и с индекса указателя, и через систему внутренних перекрестных ссылок. Аналогичным образом представлены и «карточки» произведений. В каждой «карточке» произведения дается его краткая характеристика, перечисляются содержащиеся в нем сюжеты и мотивы. Кроме того, дается перечень иных признаков использования в памятнике устной традиции, которые не могут быть определены как собственно «сюжет» или «мотив». Например, учитываются прямые ссылки на устные повествования, стилистические и структурные особенности. При наличии в произведении стихотворных или близких к ним ритмических отрывков они приводятся целиком. Такого рода отрывки (если не носят явно авторский характер) могут служить дополнительным основанием для включения сюжета в указатель.

В «карточках» сюжетов и мотивов отсылки к «карточкам» произведений даются с указанием литературной традиции: старославянской (Стар.), чешской (Чеш.), болгарской (Болг.), русской (Рус.), сербской (Серб.). Ряд сюжетов «Летописи попа Дуклянина», имеющих с высокой вероятностью или несомненно хорватское (либо частично хорватское) происхождение, помечены как (Серб./Хорв.). При возможности, особенно для больших текстов, уточняется расположение сюжета или мотива в произведении. Для летописных произведений, разбитых на погодные статьи, указываются года (по современному летоисчислению, с округленным пересчетом по Константинопольской эре: –5508 лет). Для произведений, имеющих оригинальное или общепринятое в науке деление на главы, указывается номер главы. Сопоставительные отсылки к другим указателям, приведенным в нижеследующем списке литературы, даются после наименования сюжета или мотива.

Думается, что материал указателя будет полезен для изучения истории славянской устной и литературной традиций, в том числе в их взаимодействии. В частности, указатель может служить ориентиром для реконструкции старейшего наблюдаемого состояния славянской устной традиции. Это, в свою очередь, дает значительный сводный материал для сопоставлений с позднейшим фольклором. С другой стороны, указатель позволяет во многом конкретизировать проблемы, возникающие при использовании ранней повествовательной литературы в качестве исторического источника.

 

ЛИТЕРАТУРА

Агапкина Т.А., Топорков А.Л. Восточнославянские заговоры: материалы к аннотированному указателю сюжетов и мотивов. М., 2014.

Алексеев С.В. Указатель сюжетов и мотивов устного происхождения в древнейших памятниках славяноязычной литературы: постановка задачи и подходы // Историческое обозрение. Вып. 18. М., 2017. С. 4–12.

Березкин Ю.Е., Дувакин Е.Н. Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам: Аналитический каталог // [Эл. ресурс.] URL: http://www.ruthenia.ru/folklore/berezkin/

Зиновьев В.П. Указатель сюжетов сибирских быличек и бывальщин // Локальные особенности русского фольклора Сибири. Новосибирск, 1985.

Кляус В.Л. Указатель сюжетов и сюжетных ситуаций заговорных текстов восточных и южных славян. М., 1997.

Криничная Н.А. Предания Русского Севера. СПб., 1991.

Народная демонология Полесья / Сост. Л.Н. Виноградова, Е.Е. Левкиевская. Т. I–III. М., 2010–2016.

Померанцева Э.В. Мифологические персонажи в русском фольклоре. М., 1975.

Смирнов Ю.И. Славянские эпические традиции. М., 1974.

Смирнов Ю.И. Восточнославянские баллады и близкие им формы. М., 1988.

Смирнов Ю.И. Былины: Указатель произведений в их вариантах, версиях и контаминациях. М., 2010.

Соколова В.К. Русские исторические предания. М., 1970.

Сравнительный указатель сюжетов: Восточнославянская сказка. Л., 1979.

Thompson S. Motif-index of folk-literature. Vol. 1–4. London, 1966.

Uther H.-J. The Types of International Folktales: A Classification and Bibliography. P. I—III. Helsinki, 2004.